Неточные совпадения
И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и по ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, [Рыдван — в старину: большая дорожная
карета.] солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые
черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца…
«Для Бетси еще рано», подумала она и, взглянув в окно, увидела
карету и высовывающуюся из нее
черную шляпу и столь знакомые ей уши Алексея Александровича. «Вот некстати; неужели ночевать?» подумала она, и ей так показалось ужасно и страшно всё, что могло от этого выйти, что она, ни минуты не задумываясь, с веселым и сияющим лицом вышла к ним навстречу и, чувствуя в себе присутствие уже знакомого ей духа лжи и обмана, тотчас же отдалась этому духу и начала говорить, сама не зная, что скажет.
Ливрейный лакей отворял дверцы
кареты; дама под
черным вуалем, в
черной мантилье, выходила из нее…
— Прекрасная барыня, — отвечал мальчишка, — ехала она в
карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с
черной моською; и как ей сказали, что старый смотритель умер, так она заплакала и сказала детям: «Сидите смирно, а я схожу на кладбище». А я было вызвался довести ее. А барыня сказала: «Я сама дорогу знаю». И дала мне пятак серебром — такая добрая барыня!..
В Австралии есть
кареты и коляски; китайцы начали носить ирландское полотно; в Ост-Индии говорят все по-английски; американские дикари из леса порываются в Париж и в Лондон, просятся в университет; в Африке
черные начинают стыдиться своего цвета лица и понемногу привыкают носить белые перчатки.
Англичанин — барин здесь, кто бы он ни был: всегда изысканно одетый, холодно, с пренебрежением отдает он приказания
черному. Англичанин сидит в обширной своей конторе, или в магазине, или на бирже, хлопочет на пристани, он строитель, инженер, плантатор, чиновник, он распоряжается, управляет, работает, он же едет в
карете, верхом, наслаждается прохладой на балконе своей виллы, прячась под тень виноградника.
В то время как Нехлюдов подъезжал к дому, одна
карета стояла у подъезда, и лакей в шляпе с кокардой и пелерине подсаживал с порога крыльца даму, подхватившую свой шлейф и открывшую
черные тонкие щиколотки в туфлях.
Экипажей было меньше, мрачные толпы народа стояли на перекрестках и толковали об отравителях;
кареты, возившие больных, шагом двигались, сопровождаемые полицейскими; люди сторонились от
черных фур с трупами.
Она вышла. Я поспешно и неслышно прошел в кухню и, почти не взглянув на Настасью Егоровну, ожидавшую меня, пустился через
черную лестницу и двор на улицу. Но я успел только увидать, как она села в извозчичью
карету, ожидавшую ее у крыльца. Я побежал по улице.
Вскоре после этого разговора госпожа Мечникова вышла у своей квартиры из извозчичьей
кареты и повела на
черную, облитую зловонными помоями лестницу молодое семнадцатилетнее дитя в легком беленьком платьице и с гладко причесанной русой головкой.
Время шло. Стоявшие на громадной тумбе из
черного мрамора великолепные бронзовые часы показывали уже пять минут третьего. Александра Яковлевна не отходила от зеркал, впиваясь в них взглядом. Вот несколько
карет проехало мимо, у подъезда же остановились извозничьи сани и из них вышла высокая барыня с лицом, закрытым густою
черною вуалью. Извозчик медленно отъехал. Отчасти по фигуре, но скорее инстинктивно, она узнала в подъехавшей княгиню. Вся кровь бросилась ей в голову — она быстро ушла к себе в будуар.
Лаврецкий окинул ее злобным взглядом, чуть не воскликнул «Brava!», [Браво! (фр.)] чуть не ударил ее кулаком по темени — и удалился. Час спустя он уже отправился в Васильевское, а два часа спустя Варвара Павловна велела нанять себе лучшую
карету в городе, надела простую соломенную шляпу с
черным вуалем и скромную мантилью, поручила Аду Жюстине и отправилась к Калитиным: из расспросов, сделанных ею прислуге, она узнала, что муж ее ездил к ним каждый день.
Слуга, одетый в
черную ливрею, стоял у дверцы. При приближении офицера он отворил ее, подножка опустилась и молодой человек без дальних рассуждений вскочил в
карету.
Не успел он сделать однако и двадцати шагов, как двое людей загородили ему дорогу, и перед ним выросла какая-то
черная масса, оказавшаяся
каретой, запряженной четверкой.
13) Парадная
карета, покрытая
черным сукном, запряженная 8 лошадьми, под
черными покрывалами; при ней конюхи в парадных ливреях и
черных епанчах.
Миллионная улица была почти сплошь запружена экипажами, тут были и высокие щегольские
кареты, новомодные берлины и коляски, старые громоздкие рыдваны, словом, экипажи всех видов и цветов:
черные, синие, голубые, палевые и фиолетовые.
Одним утром, не зная, что с собой делать, он лежал в своем нумере, опершись грудью на окно, и с каким-то тупым и бессмысленным любопытством глядел на улицу, на которой происходили обыкновенные сцены: дворник противоположного дома, в ситцевой рубахе и в вязаной фуфайке, лениво мел мостовую; из квартиры с красными занавесками, в нижнем этаже, выскочила, с кофейником в руках, растрепанная девка и пробежала в ближайший трактир за водой; прошли потом похороны с факельщиками, с попами впереди и с
каретами назади, в которых мелькали
черные чепцы и белые плерезы.
На улицах еще не открывались лавки, но уже показались пешеходы; изредка стучала одинокая
карета… В саду гулявших не было. Садовник скоблил, не торопясь, дорожку лопатой, да дряхлая старушонка в
черном суконном плаще проковыляла через аллею. Ни на одно мгновение не мог Санин принять это убогое существо за Джемму — и, однако же, сердце в нем екнуло, и он внимательно следил глазами за удалявшимся
черным пятном.
Гостиница в Висбадене, перед которой остановилась
карета, уже прямо смахивала на дворец. Колокольчики немедленно зазвонили в ее недрах, поднялась суетня и беготня; благообразные люди в
черных фраках запрыгали у главного входа; залитый золотом швейцар с размаху отворил дверцы
кареты.
Где-то ходят. Где-то шепчут. И уже впрягают коней в
черные без фонарей
кареты.
Его взяли под руки и повели, и он покорно зашагал, поднимая плечи. На дворе его сразу обвеяло весенним влажным воздухом, и под носиком стало мокро; несмотря на ночь, оттепель стала еще сильнее, и откуда-то звонко падали на камень частые веселые капли. И в ожидании, пока в
черную без фонарей
карету влезали, стуча шашками и сгибаясь, жандармы, Янсон лениво водил пальцем под мокрым носом и поправлял плохо завязанный шарф.
Кучер, в рваном, линючем армяке, в вихрастой плешивой шапке, с подвязанной щекой, остановил своих дромадеров, по-видимому к великой их радости, у подъезда театра, и из
кареты легко выпорхнула стройная девушка в короткой
черной шубке с барашковым воротником и такой же низенькой шапочке, какие тогда носили учительницы.
— Любуетесь Москвой? В эти часы для наблюдений место интересное! Ну где вы увидите таких? — и он указал по направлению
кареты с лакеями. — Это, изволите ли видеть, крупная благотворительница, известная под кличкой «Обмакни». Она подписывает бумаги гусиным пером и каждый раз передает перо своему секретарю, чтобы он обмакнул в
чернила, и каждый раз говорит ему: «Обмакни». Ну, вот она как-то и подписала по ошибке под деловой бумагой вместо своей фамилии: «Обмакни». А вы, конечно, на репетицию?
С этими мыслями она читала полученное приглашение и с ними же села в
карету, запряженную в шесть лошадей цугом, вместе со своей дочерью. Васса Семеновна и княжна Людмила были одеты в
черные платья.
Из
карет, одна за другой останавливавшихся у главного подъезда дворца, выходили мальтийские кавалеры в
черных мантиях и в шляпах со страусовыми перьями и исчезали в подъезде.
Дня через два, выходя с графиней садиться в
карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником:
черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в
карету с трепетом неизъяснимым.
В
черном фраке с плерезами, без шляпы на голове, он суетился, размахивал руками, бил себя по ляжкам, кричал то в дом, то на улицу, в направлении тут же стоявших погребальных дрог с белым катафалком и двух ямских
карет, возле которых четыре гарнизонные солдата в траурных мантиях на старых шинелях и траурных шляпах на сморщенных лицах задумчиво тыкали в рыхлый снег ручками незажженных факелов.
В
карете, vis-а-vis [Лицом к лицу (Франц.)] против нового пассажира, сидели две дамы, из которых одна была закрыта густым
черным вуалем, а в другой он тотчас же узнал луврскую ундину; только она теперь казалась раздраженной и даже сердитой.
Я действительно остановилась у Софи, зная, что ее нет дома, позвонила, отдала швейцару записку и отправилась в Толмазов переулок. Там меня ждал мой сочинитель. Он оглядел мой туалет. Остался, разумеется, доволен. Я была в
черном. Самый подходящий туалет для торжественных случаев. Часу в десятом мы поехали с ним в той же
карете куда-то на Екатерингофский канал.
Но в Мое окно Я еще раз увидел его у подъезда, пока подавалась замедлившая
карета: он что-то говорил вполоборота одному из своих аббатов, в его почтительно склоненную
черную тарелку, и лицо его уже не напоминало старой обезьяны: скорее это было мордой бритого, голодного и утомленного льва.
У подъезда квартиры Ивана Ильича стояла
карета и два извозчика. Внизу, в передней, у вешалки прислонена была к стене глазетовая крышка гроба с кисточками и начищенным порошком галуном. Две дамы в
черном снимали шубки. Одна сестра Ивана Ильича, знакомая, другая незнакомая дама. Товарищ Петра Ивановича, Шварц, сходил сверху и, с верхней ступени увидав входившего, остановился и подмигнул ему, как бы говоря: «глупо распорядился Иван Ильич; то ли дело мы с вами».
Высокая грудь, покрытая ковровым платком, дышала здоровьем, быстрые
черные глаза то следили через окно за убегающими полями, то робко взглядывали на госпожу, то беспокойно окидывали углы
кареты.
Появились какие-то
черные, наглухо закрытые
кареты — в один день, сегодня, я насчитал их шесть в разных концах города.
За шляхетством, мало отступя, сам князь Алексей Юрьич в открытой золотой
карете, цугом, лошади белые, а хвосты да гривы
черные, — нарочно
чернили.
На другой день чем свет подали
карету. Мы сели вдвоем с князем и взяли с собой обернутый в
черное сукно ящик.
А актеры, а
черные лестницы, не освещаемые по вечерам, а вольнопрактикующиеся лекаря, а помойные ямы, тротуары, извозчики, содержатель общественных
карет Щапин и, наконец, наш брат литератор?
— На, на, возьми! сбереги это, — говорил Шумков, всовывая какую-то бумажку в руку Аркадия. — Они у меня унесут. Принеси мне потом, принеси; сбереги… — Вася не договорил, его кликнули. Он поспешно сбежал с лестницы, кивая всем головою, прощаясь со всеми. Отчаяние было на лице его. Наконец усадили его в
карету и повезли. Аркадий поспешно развернул бумажку: это был локон
черных волос Лизы, с которыми не расставался Шумков. Горячие слезы брызнули из глаз Аркадия. «Ах, бедная Лиза!»
Карета въехала в ворота, скрипя по песку, кое-где в лунном свете замелькали
черные монашеские фигуры, слышались шаги по каменным плитам…